Неточные совпадения
Онегин был готов со мною
Увидеть чуждые
страны;
Но скоро были мы судьбою
На долгий срок разведены.
Отец его тогда скончался.
Перед Онегиным собрался
Заимодавцев жадный полк.
У каждого свой ум и толк:
Евгений, тяжбы ненавидя,
Довольный жребием своим,
Наследство предоставил им,
Большой потери в том не видя
Иль предузнав издалека
Кончину дяди старика.
Возможен ли лозунг — Россия, отечество в
стране, где непрерывно развертывается драма раскола
отцов и детей, где почти каждое десятилетие разрывает интеллигентов на шестидесятников, семидесятников, народников, народовольцев, марксистов, толстовцев, мистиков?..»
Меньшой сын, как узнал, что у него ничего не будет, ушел в чужие
страны и выучился мастерствам и наукам, а старший жил при
отце и ничему не учился, потому что знал, что будет богат.
Кроткий
отец иеромонах Иосиф, библиотекарь, любимец покойного, стал было возражать некоторым из злословников, что «не везде ведь это и так» и что не догмат же какой в православии сия необходимость нетления телес праведников, а лишь мнение, и что в самых даже православных
странах, на Афоне например, духом тлетворным не столь смущаются, и не нетление телесное считается там главным признаком прославления спасенных, а цвет костей их, когда телеса их полежат уже многие годы в земле и даже истлеют в ней, «и если обрящутся кости желты, как воск, то вот и главнейший знак, что прославил Господь усопшего праведного; если же не желты, а черны обрящутся, то значит не удостоил такого Господь славы, — вот как на Афоне, месте великом, где издревле нерушимо и в светлейшей чистоте сохраняется православие», — заключил
отец Иосиф.
Совершенно сообразно этой истории, Бьюмонт, родившийся и до 20 лет живший в Тамбовской губернии, с одним только американцем или англичанином на 20 или 50 или 100 верст кругом, с своим
отцом, который целый день был на заводе, сообразно этой истории, Чарльз Бьюмонт говорил по — русски, как чистый русский, а по — английски — бойко, хорошо, но все-таки не совершенно чисто, как следует человеку, уже только в зрелые годы прожившему несколько лет в
стране английского языка.
Отец мой почти совсем не служил; воспитанный французским гувернером в доме набожной и благочестивой тетки, он лет шестнадцати поступил в Измайловский полк сержантом, послужил до павловского воцарения и вышел в отставку гвардии капитаном; в 1801 он уехал за границу и прожил, скитаясь из
страны в
страну, до конца 1811 года.
Когда свет Христова учения осиял живущих в
стране той, неведомо отколь пришел свят муж, преподобный
отец Фотин.
Как море-океан от концов до концов земли разливается, так слава об
отце Фотине разнеслась по близким местам и по дальним
странам.
Поплыли назад в Россию, добрели до
отца игумна, обо всем ему доложили: «Нет, мол, за Египтом никакой Емакани, нет, мол, в Фиваиде древлей веры…» И опять велел игумен служить соборную панихиду, совершить поминовенье по усопшим, ради Божия дела в чуждых
странах живот свой скончавших…
Пришел
отец Софонтий в здешние
страны и поставил невеликий скиток неподалеку от Деянова починка, в лесу.
Они увлекают его за собой в
страну мрака и смерти, где уж не властен
отец Ярило…
В разных
странах доводилось мне быть: чуть не всю Россию объехал, в Сибири только не бывал да на Кавказе, в Австрийском царстве с Белокриницкими
отцами до самой Вены доезжал, в Молдове был, в Туретчине, Гробу Господню поклонялся, в Египетскую
страну во славный град Александрию ездил…
— Напрасно, старче Божий, такое о Москве рассуждение держите, — вступился московский посол. — Земля грехами преисполнена, Москва на ней же стоит. Праведников, подобных прежним
отцам, не видим, обаче ревности по древлему благочестию не лишены. Прилежания к старой вере в московском обчестве довольно. О том по всем
странам премного известно.
— «Прорезать гору насквозь из
страны в
страну, — говорил он, — это против бога, разделившего землю стенами гор, — бы увидите, что мадонна будет не с нами!» Он ошибся, мадонна со всеми, кто любит ее. Позднее
отец тоже стал думать почти так же, как вот я говорю вам, потому что почувствовал себя выше, сильнее горы; но было время, когда он по праздникам, сидя за столом перед бутылкой вина, внушал мне и другим...
— Может быть… — повторил Сабиров. — однако, я теперь понял смысл твоих слов там, в саду, в К., год тому назад, что эта
страна опасна для молодых людей, которые приходят сюда искать свою счастливую звезду… Ты, вероятно, думал тогда о моем
отце?
К тому же явление пожилого и сановитого
отца семейства, в белом галстуке и во фраке, со шляпой в руке, приехавшего нарочно из дальних
стран по первому слуху о князе, могло произвести чрезвычайно приятный эффект, могло даже польстить самолюбию князя.
Вот прозрачный камень цвета медной яри. В
стране эфиопов, где он добывается, его называют Мгнадис-Фза. Мне подарил его
отец моей жены, царицы Астис, египетский фараон Суссаким, которому этот камень достался от пленного царя. Ты видишь — он некрасив, но цена его неисчислима, потому что только четыре человека на земле владеют камнем Мгнадис-Фза. Он обладает необыкновенным качеством притягивать к себе серебро, точно жадный и сребролюбивый человек. Я тебе его дарю, моя возлюбленная, потому что ты бескорыстна.
— И он обманул своего старого
отца, изменив нашей вере, и скрылся навсегда из аула родной
страны! — непримиримо отрезал старик.
— Ведомо тебе хлебосольство и единодушие
отца моего с Фомой и то, как они условились соединить нас, детей своих; помнишь ты, как потешались мы забавами молодецкими в
странах иноземных, когда, бывало, на конях перескакивали через стены зубчатые, крушили брони богатырские и славно мерились плечами с врагами сильными, могучими, одолевали все преграды и оковы их, вырывали добро у них вместе с руками и зубрили мечи свои о черепа противников?
Ведь в жилах Милицы Петрович текла кровь сербских храбрецов-юнаков, кровь ее отца-героя, ее братьев, отличающихся в битвах на полях родной
страны.
Забыта была тетя Родайка, от которой она отбилась в толпе y собора… Забыто на миг тяжелое разочарование невозможности уехать к себе на родину… Только и было сейчас думы, что о Нем, Государе, Державном
Отце могучей
страны и о самой
стране, о милой России, которой она, Милица, теперь же, не задумываясь ни на минуту, отдала бы жизнь… О, если бы она могла умереть за них обоих, если б могла!
— Ведомо тебе хлебосольство и единодушие
отца моего с Фомою и то, как они условились соединить нас, детей своих; памятно тебе, как потешались мы забавами молодецкими в
странах иноземных, когда, бывало, на конях перескакивали через стены зубчатые, крушили брони богатырские и славно мерились плечами с врагами сильными, могучими, одолевали все преграды и оковы их, вырывали добро у них вместе с руками и зубрили мечи свои о черепа противников?
Отец Бенни (известный гебраист) жил в земле чужой, и родство у Бенни по мужской линии было еврейское; мать его была англичанка, не знавшая и даже, кажется, не изучавшая языка той
страны, где ей довелось жить; он сам родился в Польше,
стране, подвластной России и ненавидящей ее, — какое, в самом деле, могло быть отечество у такого, так сказать, беспочвенного гостя земли?
Считая первое знаком недостойной трусости,
отец решился на второе; но это требовало больших денег, которых у моего
отца не было и которых он ни у кого не мог занять в
стране, где к нам относились враждебно.
Днесь пеньковская
страна прославляется,
Отец Андроник в сметане валяется…
С короной, с княжеским гербом
Воздвиглась новая гробница…
Отец в могиле, дочь в плену,
Скупой наследник в замке правит
И тягостным ярмом бесславит
Опустошенную
страну.
Недавно юная Мария
Узрела небеса чужие;
Недавно милою красой
Она цвела в
стране родной.
Седой
отец гордился ею
И звал отрадою своею.
Говорили
отец и дочь с глазу на глаз, но по невидимым нитям этот разговор облетел в самое короткое время все, какие только есть на свете, музеи, цирки, паноптикумы, «шапито» и балаганы. Люди этих занятий пишут друг другу часто и всегда о делах. Вскоре на всем земном шаре стало известно, что Барнум со своей дочерью разъезжают по разным
странам с целью найти для красавицы Мод подходящего мужа, а великому Барнуму — достойного преемника.
Но до этой первой исповеди — в чужой церкви, в чужой
стране, на чужом языке — была первая православная, честь честью, семилетняя, в московской университетской церкви, у знакомого священника
отца, «профессора академии».
И старик был маленький, а
отец высокий, красивый, большой, и улыбка у него была печальная, как у Гулливера, тоскующего по своей
стране высоких, красивых людей.
Лежа в траве, с таким серьезным, далеким от игры видом,
отец был страшно похож на Гулливера, тоскующего о своей
стране больших, высоких людей.
— Оставь. Как не стыдно, — засмеялась мать, и от этого смеха Юре стало еще неприятнее, тем более что
отец не засмеялся, а продолжал хранить все тот же серьезный и печальный вид Гулливера, тоскующего о родной
стране.
Народ чужой
страны за короткое время пребывания Миры успел полюбить ее и пожелал, чтобы после смерти короля она правила
страной, и стал упрашивать Миру не уезжать к
отцу, а остаться на престоле.